Взрослые дети, выросшие под одной крышей, теперь живут отдельно, но их связывает общее прошлое и родитель, который всегда был рядом, но как будто за стеклом. Он или она присутствовали, обеспечивали быт, но душевной близости, того самого тепла, которого ждешь от семьи, не было. И теперь, когда дети сами стали взрослыми, они по-разному пытаются осмыслить эту дистанцию.
Первая история — о старшей дочери. Она взяла на себя роль «маленькой мамы» для младших братьев и сестер еще в детстве. Теперь она успешна, организована, но в ее идеальном доме чувствуется какая-то натянутость. Она звонит родителю каждое воскресенье, разговор длится ровно десять минут. Они обсуждают погоду и здоровье. Она ждет, что вот сейчас, хоть раз, родитель спросит не о делах, а о ней самой — о ее страхах, усталости, о том, о чем она мечтала в детстве. Но вопросов не следует. И она кладет трубку, чувствуя ту же пустоту, что и в двенадцать лет, когда ждала у окна с танцевального конкурса, а ее забыли забрать.
Вторая история — о среднем сыне. Он уехал дальше всех, сменил несколько стран. В его жизни мало что напоминает о прошлом. Он почти не звонит, ограничиваясь открыткой на Новый год. Кажется, он вычеркнул те годы. Но иногда, в чужом городе, увидев в парке отца, играющего с сыном, он замирает. Его охватывает не злость, а глубокая, необъяснимая грусть по тому, чего никогда не было. Он не скучает по родителю — он скучает по возможности быть просто ребенком, который не чувствует себя невидимкой.
Третья история — о младшей, которая, казалось бы, меньше всего должна помнить холодность в доме. Но она помнит тишину за ужином, помнит, как старшая сестра вместо матери заплетала ей косички. Она, в отличие от других, пытается говорить с родителем прямо, задавать неудобные вопросы: «Почему ты никогда не обнимал нас? Тебе было не до нас?». Ответы всегда уклончивы: «Время было такое», «Я много работал(а), чтобы вас поднять». Она не находит понимания, но и не может отступить, как брат. Она продолжает ходить в родительский дом, будто надеясь когда-нибудь пробить эту стену, найти за ней живого человека.
А между собой эти взрослые дети почти не общаются. Их связывает не любовь, а общая, невысказанная травма. Когда они случайно встречаются на семейных сборах, они говорят о работе, политике, чем угодно, только не о том главном, что их разъединило и связало одновременно — о том одиноком детстве в доме, где были все условия для жизни, но не было простой родительской ласки. И их родитель, теперь уже пожилой человек, сидит в своем кресле, наблюдая за ними. Он или она, возможно, тоже чувствуют эту пропасть, но не знают, как ее преодолеть, запертые в собственных представлениях о долге, которые так и не превратились в близость.
